ГЛАВА III

РАЗЛИЧНЫЕ ГРАНИ ДУХОВНОЙ ФИЛОСОФИИ — СПРАВЕДЛИВЫЕ ПРИТЯЗАНИЯ ЭГОИЗМА И АЛЬТРУИЗМА

Совсем недавно в печати появилось утверждение, что помимо «железного» правила поведения, велящего воздавать злом за зло, «серебряного» правила, советующего возвращать добро за добро, и «золотого» правила, призывающего платить добром за зло, существует ещё одно правило, которым должны руководствоваться все, кто принимает современную духовную философию, — «алмазное» правило, побуждающее нас делать «всё для других». Как ни прекрасно и ни возвышенно чувство, облечённое в столь бескомпромиссно альтруистические слова, остаётся место для спора о том, действительно ли такое предписание практично и вполне желательно. Прелесть альтруизма состоит в его открыто провозглашаемом бескорыстии, и нам часто говорят, что для святости нужно быть лишённым себя. Но вполне ли здраво этот совет? Выдержит ли он испытание строгим исследованием, или в нём есть изъян, делающий его не вполне удовлетворительным? Эгоизм, несомненно, гораздо древнее альтруизма; это поистине самая примитивная из всех философий, укоренённая в твердыне самосохранения, которое является первичным инстинктом всякого живого существа. «Я должен защищать себя», — говорит каждая форма одушевлённого бытия, и человеческие существа не составляют исключения из этого всеобщего правила. Эготизм — извращённая и невыносимо тщеславная форма эгоизма, и к философиям он не относится, поэтому нам нет нужды обсуждать его сейчас, но простой эгоизм, или индивидуализм, необходимо принимать в расчёт как постоянный фактор, направляющий человеческое поведение. Альтруизм понять чрезвычайно трудно, тогда как взаимность, то есть чистое человеколюбие, понятна без труда. Даже Толстой, самый близкий к альтруизму из всех великих людей, ныне находящихся на виду у публики, должен уделять некоторое внимание собственным нуждам, иначе и он не смог бы поддерживать существование на земном плане. Но вопрос, очевидно, поднятый сторонниками «алмазного» правила, таков: не можем ли мы по-прежнему заботиться о себе, но лишь потому, что знаем: поступая так, мы помогаем другим? Ответ легко дать: можем; но если это признано, не стоит ли нам поближе присмотреться к своим побуждениям и поберечься от преувеличенных утверждений, которые могут незаметно завести нас в трясину лицемерия? Вполне можно допустить, что найдётся несколько исключительных людей, которые делают всё ради блага других, но, формулируя практическую философию, нам нужно приспосабливать её к рядовым честным стремящимся людям, а не делать приемлемой лишь для очень малого меньшинства исключительно одухотворённых личностей. Один весьма уважаемый английский епископ, недавний глава епархии Питерборо, сказал, что Нагорная проповедь никогда не предназначалась для обычного человечества, а лишь для особых учеников, которые, говоря богословским языком, были призваны превзойти путь заповедей и идти по более узкой стезе советов совершенства. Нельзя отрицать, что у этого взгляда есть некоторое основание, если вспомнить особые обстоятельства, при которых, как говорят, было провозглашено это собрание учений; а изучение более ранней и современной ей литературы никоим образом не опровергает мысли о том, что исключительные учителя порой давали исключительные наставления исключительным ученикам. Учение о крайнем непротивлении, выраженное в таких известных изречениях, как «кто захочет отнять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» и «кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два», допускает не одно толкование. Поэтому, если мы признаём их авторитет, нам подобает стремиться постичь как можно более широкое применение таких советов.

Положение римского мира и еврейского народа восемнадцать или девятнадцать веков назад нас сейчас непосредственно не занимает. Однако мы не вправе вовсе пренебрегать историческими чертами, если хотим ясно уяснить подлинно практический смысл учений, которые, как говорят, составляют изначальную основу христианской этики. Иудея была римской провинцией, и орлы Цезаря развевались в Иерусалиме как знак римского владычества на заре христианской эры. Тогда, как и во многие более поздние и более ранние времена, некоторые евреи были чрезвычайно готовы взяться за оружие и сражаться, чтобы избавить Сион от рабства у Рима. Более духовно настроенные наставники общины всегда не расположены к войне, и мудрейшие из них благодаря глубокому духовному прозрению способны ясно предвидеть как буквальную бесполезность, так и варварство яростной вещественной борьбы. Поэтому они прилагают все усилия, чтобы провозгласить политику непротивления грубой силе, но никогда не колеблются отстаивать умственное и нравственное сопротивление беззаконию. Переоценка вещественного заставляет многих мужчин и женщин высоко ставить отказ от рубашек и плащей и всякого рода имущества и пожитков, которые в глазах провидцев и мудрецов имеют очень малую цену. Ваш ближний может быть в нужде и нуждаться в какой-нибудь одежде, которой у вас в избытке. Пусть возьмёт её, если она ему нужна, говорит духовный учитель, но никогда не отказывайтесь от своей чести. Ваша чрезвычайная щедрость может снискать вам расположение многих, кто иначе стал бы вашими гонителями; ваша готовность сделать своим мнимым врагам ещё более невинные уступки, чем они требуют, может завоевать их доброе мнение и предотвратить жестокие расправы. Поскольку есть много жертв, которые вы можете принести, не роняя своих нравственных устоев, приносите их в духе истинного человеколюбия, и так вы, возможно, обратите врагов в друзей, угнетателей в защитников. Такой совет и здрав, и благоразумен и делает величайшую честь тому, кто первым возвестил его миру. Единственный возможный спор об этом великолепном и вполне практическом учении сводится к сравнительно маловажному вопросу: был ли герой христианских Евангелий первым провозвестником столь возвышенного свода предписаний. Многие евреи, высоко ценящие чувство, приписываемое Иисусу, заявляют, что еврейская литература, намного более древняя, чем начало христианской эры, подчёркивает то же жизненно важное правило поведения. Изучающие индийскую философию также выступают с подобным утверждением относительно буддийского учения, которое предшествовало появлению рукописей Евангелий на несколько веков. Одни лишь исторические исследования способны разрешать споры такого рода, но всякому беспристрастному исследователю ясно, что подобное обсуждение не поднимает никакого по-настоящему важного вопроса о нравственной ценности предлагаемого на рассмотрение учения. Судя по недавнему шагу широко разрекламированного «межцерковного» движения, исключившего унитариев из своего содружества, можно видеть, что в интересах строго ортодоксального христианского богословия может считаться жизненно важным полностью отделить учения, приписываемые Иисусу, от всех прочих советов, данных человечеству, ибо так можно, по видимости, подкрепить учение об исключительной божественности, приписываемой великому Учителю христианского мира; но помимо особых интересов полемического богословия ничего не выигрывается, а возможно, многое теряется, когда настаивают, что высочайшее нравственное руководство можно найти лишь в одном собрании ценных писаний. Для сторонника универсальной религии источник радости — обнаружить, что наивысший нравственный стандарт отстаивали во многих землях, во многие века многие просветлённые наставники; и уж конечно, в дни, когда ужасные последствия религиозного фанатизма столь страшно очевидны, что американские граждане и британские подданные независимо от вероисповедания, проникшись духом человечности, пытались побудить президента Соединённых Штатов и представителей британской власти настоять перед русским правительством на необходимости немедленно положить конец насилиям над ни в чём не повинными евреями, вызванным расовым предубеждением и религиозным фанатизмом наихудшего вообразимого рода, — всем человеколюбцам будет большим благом, если учёные смогут дать христианскому миру понять, что благородные и славные правила поведения, подчёркиваемые в евангельских повествованиях, содержатся не только в Новом Завете, но являются общим наследием просвещённого человечества, переданным через просветлённых и вдохновляющих провидцев и мудрецов всякой расы и всякого века. В наши дни очень много говорят об отношении между религией и деловой жизнью, и хорошо, что с кафедр звучат протесты против коммерческой нечестности и что проповедники повсюду внушают своим слушателям величайшую важность духовной жизни, которой можно жить каждый час каждого дня, каждый день каждого года. «Грязные деньги» и «бешеные финансы» — выражения, которыми многие любят заклинать, и несомненно, при страстном обсуждении этих в высшей степени сенсационных тем нередко говорится много чрезмерного, но великий повод для благодарности в этом поколении состоит в том, что повсюду заметно ощутимое возрождение нравственности. Поклонение маммоне выходит из моды. Могучий по-прежнему доллар больше не считается всемогущим, и чувство ответственности перед нравственным порядком, несомненно, занимает место бессовестной погони лишь за вещественной выгодой. Ничто так не отрадно и не обнадёживающе, ничто так не радует сердце истинных человеколюбцев, как замечать, насколько всё более чуткой, бесспорно, становится общественная совесть. Церкви делают в этом направлении много доброго, но нравственное чувство совершенно независимо от всякой церковной принадлежности и проявляет свою власть во многих движениях, не основанных ни на каком догматическом богословии. Работы Феликса Адлера из Нью-Йорка и всех, кто связан с ним ради простой Этической культуры, никак не зависящей от какого-либо особого богословия, вполне достаточно, чтобы убедить всех, кто пользуется способностью рассуждать, что сегодня и в церкви, и вне церкви, и в колледже, и вне колледжа мужчины, женщины, юноши и девушки начинают остро чувствовать, что одно лишь обладание огромным богатством нигде не служит пропуском к уважению здравомыслящих людей. Мы знаем, что можно возразить, и часто возражают, что Джона Д. Рокфеллера, Эндрю Карнеги и других мультимиллионеров почти боготворят, где бы они ни появились, пусть даже на занятиях по Библии; но не следует упускать из виду, что главная причина восхищения этими, бесспорно, замечательными людьми — распространённое убеждение, что они были трудолюбивее и проявили больше умственных способностей, чем большинство их современников. Нет необходимости доказывать, обоснованно или необоснованно такое убеждение в этих конкретных случаях; факт остаётся фактом: та часть публики, которая почти обожает сегодняшнего очень богатого человека, утверждает, что видит в предмете своего поклонения не столько деньги, сколько предприимчивую волю и умственные способности.

Теперь переходим к более высокому мерилу. Мы слишком поклонялись intellect — уму; мы видим, что один лишь ум может быть жесток, несправедлив, тираничен, и от холодной интеллектуальности мы обращаем свою привязанность к чисто духовному типу нравственности. Под духовностью никогда не следует понимать сентиментальное благочестие, которое прямая противоположность героического благочестия, но ту подлинную святость, которая есть здоровье, соразмерность, праведность в истинном смысле слова. «Делай всё для других» звучит хорошо и содержит зерно великой истины, но это неудачно выбранная фраза, поскольку в своём очевидном виде она неприменима к действительной природе человечества. Американская Декларация независимости, подписанная в 1776 году, послужила тогда нужной цели и по-прежнему содержит много непреходяще ценного, но если бы мы составляли декларацию сейчас, то могли бы построить её вокруг более великого слова — взаимозависимость — которое истинно воплощает идею праведного братства как между народами, так и между отдельными людьми.

Себялюбие и бескорыстие, или самоотречение, — слова, которые противопоставляют друг другу так, будто одно совершенно неправильно, а другое совершенно правильно. Совершенно эгоистичный человек (если он существует) — чудовище, а не нормальное человеческое существо, тогда как совершенно бескорыстный, или самоотверженный, человек производит впечатление неосуществимого. Совершенствование себя, разумеется, не себялюбие, но оно отчасти, хотя и не целиком, вытекает из заботы о себе, и кажется почти невозможным провести те очень тонкие границы, которые пришлось бы проводить в экономическом учении, если бы курс социальной науки и политической экономии преподавал профессор социологии с позиции безусловного альтруизма. Позиция взаимности здрава, безопасна, основательна, разумна и обладает большим достоинством — её легко понять. Если какой-нибудь последовательный альтруист считает срединный путь взаимности «компромиссом», то ему не пристало теоретически отстаивать его, но даже он рано или поздно обнаружит, что, поскольку нельзя ожидать никакой радикальной или существенной перемены в человеческой природе, его усилия принесут куда менее щедрые плоды, чем усилия его столь же добросовестного, но менее сентиментального соседа, который без стыда признаёт, что принимает человеческую природу такой, какова она есть, и поступает соответственно. Сам по себе личный интерес не есть тот ужасающий порок, каким считают его альтруисты, и нам не обязательно оплакивать врождённую порочность, прежде чем начинать наставлять молодёжь во взаимных обязательствах, ибо гораздо больше недобрых и несправедливых поступков совершается по неразумию, чем со злым умыслом; и потому, что мы это знаем, нас не угнетает и не гнетёт чувство чрезмерной греховности мира так, как многих наших «альтруистических» соседей. Мы не видим в простой любви к себе греха, а лишь естественный инстинкт — не высочайший и не возвышеннейший инстинкт человечества, а только самый ранний и самый зачаточный, но всё же добрый и осязаемый, и, как уверял нас Сведенборг, он продолжает присутствовать даже у небесных ангелов, которые, согласно философии и богословию Сведенборга, суть вполне возрождённые человеческие существа. Как члены друг друга, будем стремиться жить даже на высоте заповедей блаженства. «Блаженны чистые сердцем» и «Блаженны миротворцы» — два прекраснейших, вернейших и вдохновеннейших изречения во всей литературе. По красоте и простоте выражения они определённо непревзойдённы, и их по справедливости можно причислить к драгоценнейшим камням в шкатулке этической философии. Остаётся лишь рассмотреть, что разумно имеется в виду, когда эти великие слова выдвигают как «советы совершенства». Когда один видный епископ Английской церкви сказал, что дела нельзя вести в строгом согласии с Нагорной проповедью, он лишь прибегнул к иезуитской казуистике, и это признает всякий иезуитский наставник, ибо иезуиты никогда не колебались заявлять, что существуют менее святые мерила нравственности, которые можно безопасно терпеть в мирском государстве, хотя гораздо более высокое правило должно господствовать среди всех, кто посвящает себя «религиозной» жизни в техническом смысле. То же различие проводится в Индии среди брахманов, и это свободно признаёт Анни Безант в статьях, появившихся в «Теософском обозрении» летом 1905 года, когда ужасная война, тогда бушевавшая между Россией и Японией, вызвала самые решительные протесты против войны во всех направлениях. Кэтрин Тингли из «Ломаленда» в Южной Калифорнии выступала против всякого оправдания войны, и в своём весьма интересном и поучительном журнале «Новый путь века» она обратила внимание на самоочевидный, но часто не замечаемый факт: война — не просто выход для нечистот в теле планеты, как небезосновательно утверждают многие теософы и другие, но средство порождения новой болезни, и с этой точки зрения нам, безусловно, следует на неё смотреть. Детей воспитывают для драки, их учат грубому искусству физической самозащиты, называть которое «мужественным» нелепо, ибо ему следует всякое животное, и нет ничего специфически человеческого в том, что делает и всякое четвероногое. Генри Джордж в своём мастерском труде «Наука политической экономии» обратил необходимое внимание на сильно забытую сторону этой обширной темы, ибо он недвусмысленно учит, что мы знаем себя подлинно людьми, лишь обнаруживая и проявляя сверхживотные черты. Мы все знаем, что военные корабли и пушки давно освящаются прелатами, что орудия войны приносят на церковные службы и что солдаты берут оружие «на караул» в самый торжественный момент военной мессы даже в соборе Св. Патрика в Нью-Йорке. Но среди нас есть люди, которые осмеливаются надеяться, что новая мысль может привести к новым действиям и что эти старые обычаи, подкреплённые веками устоявшегося прецедента, могут в нынешнем веке отмереть. Верно, что Бригада мальчиков, руководимая священнослужителями Английской церкви, может преподать входящим в неё мальчикам полезные уроки послушания и самообладания, и им, возможно, гораздо лучше с точки зрения общего нравственного воспитания, чем солдатам в казармах, но это скверный отзыв о нынешнем христианстве с его хвалёным следованием «Князю мира»: оно не способно показать невоцерковлённым и нехристианизированным толпам никакого идеала выше военного. Постоянно слышны жалобы на мнимый упадок религии, основанные на предполагаемом крайнем корыстолюбии нашего века, но вопреки всем мрачным взглядам, которые некоторые факты, по-видимому, во многом подтверждают, светлая сторона нынешнего положения ясно видна всем, кто должным образом принимает в расчёт искренний протест против беззакония и призыв к справедливости и человечности, который никогда не звучал громче и сильнее, чем сегодня. Знамения времени ныне неколебимо указывают на наступление века более ясного света и более полной справедливости, чем мир знал в любой исторический период, и, чтобы возвестить радостную новую эпоху, вновь слышится древний трубный глас: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Выше этой заповеди нет, ибо в ней мы усматриваем истинное место встречи науки с религией, подлинно синтетическую философию, равно удовлетворяющую совесть и разум человеческого рода и соединяющую самосовершенствование с любящим служением благу всех. Таково, утверждаем мы, единодушное учение просветлённых наставников, восточных и западных, древних и новых.