Автобиография У. Дж. Колвилла

Если я хочу правдиво рассказать, пусть даже самым кратким очерком, о своём опыте общения с «невидимыми помощниками», мне следует вернуться к самому раннему детству, когда впервые проявился мой «медиумизм». Я был, по сути, сиротой с рождения. Моя мать перешла в духовную жизнь, когда я был младенцем, а отца важные дела призвали в страны, далёкие от Англии, где я остался на попечении опекуна. Моё детство было необычайно недетским: меня совершенно отделили от других детей и вынуждали общаться исключительно с людьми вполне зрелого возраста.

Как я впервые стал видеть свою мать ясновидчески, мне неизвестно, но я отчётливо помню, что часто и очень живо ощущал мягкое, любящее присутствие прекрасной молодой женщины, которая неизменно являлась моему взору изящно одетой в светлые одежды необыкновенной красоты. Голову этой очаровательной дамы украшали золотые локоны; глаза у неё были ярко-голубые; она была высока и довольно стройна и обладала многими чертами почти идеальной женственности. Я не припомню ни одного случая, когда эта дама говорила бы со мной так, как обычно беседуют друг с другом земные люди, но ясно помню, что, когда я видел её всего отчётливее и сильнее всего ощущал её присутствие, я остро сознавал, как в меня вливаются сведения. Могу лишь сравнить свой опыт с некоторыми памятными утверждениями Сведенборга о притоке знания во внутренние глубины человеческого разумения.

В те ранние дни я, вероятно, никогда не задумался бы о такой проблеме, как ясновидение, если бы не поразительный факт: то, что я видел совершенно ясно, другие люди не видели вовсе. Впервые необычность моего зрения стала мне ясна, когда я упомянул о присутствии «прекрасной дамы в белом» двум людям, которые были со мной, когда я видел её очень отчётливо, а они заявили, что в комнате нас только трое. Тайна четвёртой обитательницы стала для меня ещё глубже, когда мне показалось, что двое других, помимо неё и меня, могут проходить сквозь неё, а она сквозь них, тогда как они, видимо, совершенно не ощущали присутствия друг друга. Пожилая дама, с которой я жил и которая была ревностной прихожанкой англиканской церкви, подытожила все мои странные видения, когда я рассказал ей о них, такими словами: «Что ж, я не могу этого объяснить, но это должно быть делом либо Бога, либо Сатаны». Хотя в то время, о котором я сейчас говорю, мне было немногим более пяти лет, я уже слышал, что Сатану называют «отцом лжи», и меня учили, что истина принадлежит Богу и исходит с небес; поэтому мой юный ум не смущался страхом перед какой-либо силой тьмы, ибо я находил, что все сведения, вливавшиеся в меня, когда это прекрасное духовное существо являлось мне, верны до мельчайших подробностей. Поэтому я вполне довольствовался тем, чтобы верить простой верой, подкреплённой рассуждением, что моя дорогая мать охраняет меня как дух-хранитель.

Я часто слышал об ангелах-хранителях, и меня иногда водили на детскую службу в церковь, где любимый гимн перед началом катехизации открывался таким обращением:

«Ангел дорогой, всегда ты рядом!
Как же любящ должен ты быть,
Что покинул небесный дом, чтобы беречь
Малое дитя, как я».

Вместо того чтобы представлять ангелов почти непостижимыми существами из совершенно иного, чем мы, порядка творения, я довольствовался простым, разумным убеждением, что вестник из незримых сфер, который самым близким образом оберегал меня, — это моя дорогая мать, чьё физическое присутствие исчезло с земли задолго до того, как я достиг возраста, когда мог бы сознательно его оценить. Я не забыл странного потрясения, которое испытал, когда кто-то сказал мне: «Невозможно, чтобы ты видел свою мать; у тебя нет матери; она умерла». Эти грубые, жестокие слова произвели на меня лишь то впечатление, что заставили меня размышлять в психических направлениях, которым маленькие дети следуют гораздо чаще, чем обычно полагают взрослые.

Следует помнить, что я был одиноким, а часто и заброшенным ребёнком, в основном предоставленным самому себе в поисках развлечений и удовольствий. Это обстоятельство, возможно, наведёт на поучительные мысли об условиях, необыкновенно благоприятных для развития медиумизма. «Является ли медиумизм даром или природной способностью?» — вопрос, который часто задают. Чтобы ответить на него, необходимо вспомнить два различных смысла, в которых обычно употребляется слово «дар». Мы говорим о природных дарах, об общих дарах Бога человечеству, а также об особых дарованиях, ниспосланных тем, кого в нашей философии порой отделяют от «толпы» и называют «немногими избранными». Употребив термин «ясновидение» применительно к моему собственному раннему духовному опыту, я хочу определить его в моём случае как относящееся к расширенному зрению трёх совершенно различных, хотя и тесно связанных видов. Первое проявление моего ясного зрения пришло так спонтанно и неожиданно, что в течение долгого времени оно вовсе не удивляло меня: я видел облик подлинной, прочной вещественности, существующий на ином плане бытия, чем тот, что обычно называют земным. Этот облик был вполне и стройно человеческим в каждой черте очертаний и одет в красивое платье, не чуждое обычным светским условностям, но несравненно более прекрасное и изящное, чем обычный смертный наряд, модный в шестидесятые годы девятнадцатого века, включавший кринолин и шиньон. Второе проявление ясновидения относилось не к зрению, даже на психическом или астральном плане, как его обычно понимают, а к умственному просвещению, или интеллектуальному озарению, причём не только общего, но и частного характера: знание, входившее в моё понимание, касалось не только обычных тем, но глубоко и точно проникало во множество подробностей частной истории семьи и включало многие откровения, повергавшие слушателей в великое смятение, когда я рассказывал о своём опыте, поскольку люди, среди которых меня растили, очень хотели скрыть от меня многие факты о моих родителях, о которых моя мать-дух, несомненно, желала, чтобы я узнал. Третьей чертой моего ясновидения было действительное предсказание грядущих событий, и слово «грядущих» я употребляю в самом точном смысле: события, которые мне случалось предвидеть, во многих случаях в одном смысле уже действительно произошли, а в другом ещё только близились к свершению. Один пример это пояснит.

Сестра моей бабушки в Линкольншире решила съездить в Сассекс, но никому не сообщила о своём намерении, хотя решение её было окончательным. Я никогда не видел свою двоюродную бабушку и редко слышал, чтобы о ней упоминали, но отчётливо увидел её в доме, где тогда жил, и точно описал её облик, вплоть до лент чепца, который она действительно носила несколько недель спустя, навещая сестру. Здесь естественно возникают два вопроса. Во-первых, как получается, что мы видим людей, которые, возможно, думают о нас или лишь о месте, где мы живём, когда они сознательно и намеренно не посылают к нам ни свою мысль, ни астральное подобие самих себя? Во-вторых, как получается, что мы видим предметы одежды, которых эти люди, возможно, не носят в тот момент, когда мы их созерцаем? Следующий ответ может хотя бы отчасти прояснить эту тайну. Когда Герберт Спенсер много лет назад довольно неодобрительно отозвался о представлении об одежде как о принадлежности мира духов, он, очевидно, упустил из виду одно очень важное соображение: всякая наша одежда сначала замышляется в уме и лишь потом изготовляется физически. Новая мода в одежде невозможна иначе как следствие нового умственного представления о наряде. Не только Сведенборг, но и Шекспир ясно показывает ту тесную связь, которая всегда логически должна существовать между тем, кто носит, и тем, что носимо; и ни в одном случае это многозначительное учение не преподано косвенно яснее, чем в «Гамлете», где отец принца Датского является в виде духа, облачённого в доспехи, как раз тогда, когда он стремится побудить сына начать войну против дяди, навлёкшего на себя яростный гнев бесплотного короля. Мы не только облекаемся физически в такие одежды, какие отвечают нашему непосредственному умственному состоянию, но и часто бессознательно, безвозмездно создаём собственные портреты за делами, которые намерены совершить, — делами, которые, по сути, мы уже совершили духовно и непременно завершим материально, если только наши планы не будут неожиданно расстроены. Тайна предсказания обычно упрощается, если лишь учесть, что прозорливость — это способность, позволяющая провидцу или провидице действительно видеть то, что существует на плане воплощения, предшествующем физическому.

Когда я вырос из детства и достиг более зрелого возраста, а тем временем учился в школах и увлёкся многими внешними занятиями и предметами, моё необыкновенно спонтанное медиумическое свойство стало менее заметным, и, за исключением редкого пророческого сна необычайной ясности, всегда приходившего как необходимое предостережение, я постепенно перешёл к более прозаической жизни. Из неё меня внезапно пробудило присутствие всемирно известной Коры Л. В. Ричмонд (тогда миссис Таппан) в Англии в семидесятые годы прошлого века. Когда мне было почти четырнадцать лет и я пел в церковном хоре, миссис Таппан сильно взволновала жителей Брайтона, где я тогда жил, своими удивительными речами и стихами и необыкновенно эрудированными ответами на всевозможные вопросы. Она утверждала, что они обязаны не её собственной учёности, которой она не хвасталась и на которую не притязала, а действию через неё сонма наставников, готовых говорить через неё всякий раз, когда в их услугах нуждались. 24 мая 1874 года был поистине знаменательным днём в моей жизни: хотя моя публичная деятельность лектора и путешественника началась почти тремя годами позже, именно в тот вечер, в прекрасный Троицын день, я впервые остро ощутил, что главным делом моей жизни будет путешествовать почти по всей земле под руководством незримых, но не неведомых вдохновителей, которые благополучно проведут меня через все бурные океаны и защитят от всех опасностей на суше, если только я буду верен миссии, возложенной на меня мудрыми и доброжелательными помощниками. Мне всегда очень не нравилось слово «контроль», не нравится оно и теперь, ибо в моих ушах оно отдаёт принуждением, а мои вдохновители никогда меня не принуждали: они всегда оказывались верными учителями, советчиками и наставниками — подлинными «невидимыми помощниками», если воспользоваться удачным выражением Ледбитера. Это название мы вполне можем применить к бесчисленным помощникам, оказывающим нам многообразные услуги, которых мы часто совсем не осознаём, но от которых получаем неоценимую пользу.

Рассказ о моём первом приобщении к вдохновенной речи теперь многократно пересказан; вкратце его можно изложить так. Когда я шёл домой, восхищённый чудесным красноречием миссис Таппан, я дал обет: если какие-либо добрые и мудрые разумные существа в незримом состоянии вдохновят меня так, как они обычно вдохновляли удивительную даму, называвшую себя их «орудием», я с величайшей радостью поступлю к ним на службу и пойду туда, куда приведут меня их советы. Я горячо желал и твёрдо ожидал, что вдохновение придёт ко мне, если оно вообще подлинно, и оно пришло в тот же вечер, в течение часа после того, как я воззвал к нему. Если бы мне не чинили препятствий, я бы метеором вспыхнул как оратор ещё до четырнадцатилетия, но моя законная опекунша отказалась дать разрешение, пока мне не исполнится по меньшей мере на два года больше, хотя она не мешала мне изредка выступать на частных собраниях и не смогла лишить меня некоторых удивительных переживаний месмерического, или гипнотического, характера. Они открыли мне глаза ещё в ранней юности на многие чудеса психологии, которые теперь требуют и получают внимание выдающихся учёных всего мира.

Гипнотизм и его опасности, как и спиритуализм и его опасности, ныне обсуждаются на каждом шагу, и мне нередко очень интересно слушать споры на эти сокровенные темы, когда спорщики — люди опытные, но чей опыт во многом не похож на мой. Я не берусь решать какие-либо вопросы за своих ближних; я лишь говорю от первого лица единственного числа, когда заявляю, что меня никогда не гипнотизировали против моей воли или хотя бы без полного согласия моей собственной воли. А поскольку спиритуалистическая литература изобилует ссылками на фактическое тождество гипнотического влияния с контролем духов, я считаю уместным дать на этот счёт личное свидетельство. Вскоре после того, как я обнаружил, что могу говорить вдохновенно и что через меня может говорить незримый разум, к чьим словам, произносимым моими устами, я мог прислушиваться как спокойный, заинтересованный слушатель, я познакомился с блестящим молодым дворянином, который был одновременно оперным певцом и практикующим психологом. Эту молодую «звезду» мне представили как человека, желающего провести несколько тонких месмерических опытов, для которых ему требовались услуги люсида, то есть прирождённого ясновидца; а если не удастся найти никого, кто полностью отвечал бы этому описанию, он считал весьма вероятным, что его опыты увенчаются успехом, если он встретит восприимчивого молодого человека, вполне готового поддаваться его внушению. Моим первым восклицанием, когда мне намекнули, что я мог бы пригодиться для этих опытов, было: «Я был бы в восторге и уверен, что они удадутся». Хотя все опыты проводились в строжайшей тайне от широкой публики, во многих наиболее удачных из них принимали деятельное участие многие выдающиеся люди учёных профессий. Обычно считается, по крайней мере среди непосвящённых в психические тайны, что слова «пассивный» и «отрицательный» вполне так же правильно сочетаются с наречиями «намеренно» и «охотно», как «положительный» и «активный». Нам часто говорят, что медиумизм невозможен без пассивности, и это, несомненно, так, но наиболее надёжным результатам способствует пассивность или отрицательность добровольная, а не невольная. Слова «оператор» и «субъект» двусмысленны, но такие термины, как «отправитель» и «получатель» или «передатчик» и «приёмник», явно не вызывают обоснованных возражений, ибо ничуть не подразумевают принудительной сдачи одного человека другому. За почти три года, прошедшие между моим первым прозрением относительно моих способностей вдохновенного лектора и моим дебютом перед лондонской аудиторией, мне представилось много случаев наблюдать необычайные явления, поскольку я хорошо познакомился со многими видными спиритуалистами, которые относились ко мне с большой добротой и вниманием и предоставили в моё распоряжение множество исключительных возможностей наблюдать проявления всех видов. Одни из них сильно привлекали меня, другие нет. Мне часто доводилось сидеть в кругах с Уильямсом, Херном, Монком, Эглинтоном и другими необыкновенными медиумами, которые в то время либо только входили в славу, либо были в её зените. Хотя мне неоднократно говорили, что я физический медиум, и хотя я бывал на многих сеансах, где двигались столы и мебель вообще вела себя причудливо, я никогда сознательно не выступал в роли физического медиума, хотя планшетка не раз работала для меня, а автоматическое письмо нередко было для меня совершенно будничным делом. Большую часть 1877–1878 годов я имел привилегию исследовать свидетельства феноменального спиритуализма по всей Англии. Мне были открыты самые закрытые собрания, и я бессчётное число раз имел возможность сидеть с самыми выдающимися медиумами в вполне удовлетворительных условиях проверки. Но хотя я видел достаточно, чтобы тысячу раз убедиться, что действует некая таинственная оккультная сила, и спиритуалистическая гипотеза всегда казалась мне разумнее любой другой, я не думаю, при моём своеобразном и от природы скептическом складе ума, что мог бы когда-либо полностью убедиться в истинности общения с духами, если бы не мои собственные переживания, которые совершенно вынудили меня, как существо разумное, принять единственный здравый вывод.

Когда я впервые вышел на трибуну, я чувствовал себя во многом так же, как нередко чувствовал в более частной обстановке, добровольно повинуясь безмолвно выраженному велению талантливого психолога, который мог передавать мне и через меня любые сведения, какие хотел, когда я находился в восприимчивом состоянии. Но хотя он заявлял, что я вполне его «субъект», и я вполне был готов им быть, никакой профессиональный месмерист или практикующий врач, проводивший гипнотические опыты, не мог склонить меня принять или передать что-либо, просто потому что я не желал становиться пассивным или восприимчивым. Я хорошо помню, как сидел на возвышении в старом Даути-холле (масонском здании, которого больше нет) в воскресный вечер 4 марта 1877 года и смотрел на большое скопление людей, собравшихся послушать «котёнка-оратора», как меня называли из-за моей молодости, рассуждающего на тему, которую они выберут голосованием. Для открытия полурелигиозной службы был спет гимн, затем я встал и произнёс молитву, слова которой складывались у меня во рту без предварительной мысли и без сознательного усилия моей воли. После второго гимна председательствующий — давно известный Джеймс Бернс, редактор «Медиума и Рассвета» — объявил в моём присутствии, что юный обитатель трибуны готов говорить под вдохновением на любую тему, какую аудитория сочтёт нужным выбрать. Я слушал это без малейшего внутреннего трепета. Я стал собранным, бесчувственным, самоуверенным, но полностью убеждённым, что разум, превосходящий мой обычный, непременно сделает меня вполне равным обстоятельствам. Тема была быстро выбрана поднятием рук, и я встал, чтобы читать лекцию. Я говорил без запинки целый час и сел на своё место невозбуждённым и неутомлённым. Был спет третий гимн, и тогда мистер Бернс попросил аудиторию назвать темы для импровизированного стихотворения. Было названо три или четыре темы, и едва председатель определил, какая из них получила больше всего поднятых рук, как я поднялся в третий и последний раз в тот вечер и услышал, как сам вывожу ряд строф так же легко и свободно, будто хорошо выучил их наизусть, хотя я уверен, что они нигде не были напечатаны и я слушал их впервые. Известие об этом памятном собрании произвело много лет назад огромную сенсацию, но в наши дни события теснятся одно за другим, и выросло новое поколение с тех пор, как я был «юным вундеркиндом», «одним из чудес девятнадцатого века» и многим другим, как писали газеты, о чём я давно забыл.

Сразу после моего выступления в Лондоне меня стали звать во все концы Англии. Я ездил, как неопытное дитя, в места грубые и благопристойные, аристократические и неотёсанные, чистые и грязные, утончённые и пошлые, религиозные и безбожные; и повсюду мои незримые подсказчики были готовы помочь мне в любых затруднениях и благополучно провести меня через многие трудные и неприятные места, от которых я наверняка бы отшатнулся, если бы заранее увидел, что меня ждёт. За девятнадцать месяцев моих лекционных поездок по Англии, с марта 1877 года по октябрь 1878-го, я, несомненно, повидал мир во множестве его разнообразных обликов, и хотя многие эпизоды моей жизни в тот богатый событиями период были чрезвычайно приятны, ибо добрых и верных друзей я встречал почти повсюду, я мог бы без малейшего труда и преувеличения рассказать немало историй, которые скорее позабавили бы или поразили слушателей, чем назидали их. Моё телосложение не считалось от природы крепким, и мне приходилось сносить многие тяготы, от которых в смятении бежали бы люди куда более сильные; но хотя я не могу сказать, что вполне наслаждался всеми суровыми сторонами своих странствий в любую погоду по самым разным местам, я не сдавался, а, напротив, неуклонно креп как физически, так и умственно, так что, когда в конце октября 1878 года я покинул Англию ради Америки, моё здоровье вполне выдержало напряжение необычайно бурного, хотя и не опасного, океанского перехода и суровость новоанглийской зимы, которой переменчивый климат Альбиона меня никогда не подвергал. Я хорошо помню свой отъезд из Ливерпуля к неведомому Бостону через широкую Атлантику; я отправлялся совершенно один, если не считать ясно ощутимого присутствия тех верных незримых помощников, которые никогда меня не покидали.

Одно из самых ясных видений в моей жизни посетило меня в ночь перед отъездом из Ливерпуля. Я заснул около трёх часов ночи, по-видимому, от усталости после сильного возбуждения, но моё ясновидение торжествующе заявило о себе таким образом, что вскоре я смог проверить его вплоть до мельчайших подробностей. Я увидел себя стоящим на широком возвышении, покрытом толстым красным ковром, в большом зале с высокими окнами по обеим сторонам. Над входом в этот зал был орган на хорах, а над кафедрой, на которой я стоял, возвышался прекрасный бюст великого новоанглийского проповедника, знаменитого Теодора Паркера. В этом зале я увидел очень хорошую публику, от шестисот до восьмисот человек; а посреди собрания передо мной величественно маячила фигура доктора Дж. М. Пибблса, с которым я встречался в Лондоне несколькими месяцами раньше. Видение неизгладимо запечатлелось на скрижали моей памяти; затем я погрузился в сон без сновидений, продолжавшийся до тех пор, пока меня не позвали к последнему на много лет вперёд завтраку в Англии. По прибытии в Америку я обнаружил, что не только мой приезд был возвещён на страницах газеты « Знамя света», старейшей спиритуалистической газеты в мире, но и друг, встретивший меня на причале (Роберт Купер из Истборна, Англия, тогда видный деятель в Америке), сообщил мне, что доктор Пибблс только что завершил цикл лекций в Паркеровском мемориальном зале и объявил меня своим преемником: комитет принял меня на эту большую и заметную должность по доброй рекомендации доктора, хотя мне было всего восемнадцать лет и я был совершенно неизвестен руководителям лекционного цикла Паркер-холла. Едва я сошёл на американский берег, как почувствовал себя совершенно как дома на земле, которая вовсе не казалась мне чужой: там я услышал тот же язык и, за небольшими несущественными исключениями, вскоре убедился, что Англия и Америка — по меньшей мере двоюродные братья, если не более близкая родня. В Бостоне моя работа быстро пошла в гору; затем меня позвали в Нью-Йорк, Филадельфию и другие могучие города, не исключая Чикаго, где я надолго занял трибуну миссис Коры Л. В. Ричмонд, пока она выполняла обязательства в Бостоне. Почти пять насыщенных лет пролетели, когда в 1883 году я снова оказался в Англии и вновь взялся за дело, которое никогда не оставлял, а лишь временно приостановил, когда меня повели пересечь океан и стать видным деятелем в Америке. В 1884 году я вернулся в Соединённые Штаты, а в 1885-м снова посетил Англию. За эти годы, помимо обширных поездок и постоянных лекций, я выполнил большой объём литературной работы. В 1886 году я впервые побывал в Калифорнии и провёл пять восхитительных месяцев на солнечном тихоокеанском склоне; в этом очаровательном краю я ежедневно выступал перед аудиториями, нередко насчитывавшими многие сотни человек, и видел чудесные результаты практики душевного исцеления, сторонником и истолкователем которого я к тому времени стал и остаюсь по сей день — бескомпромиссным, но, надеюсь, не фанатичным.

По окончании лекции, которую я прочёл в лагере на берегу озера Меррит близ города Окленда в Калифорнии, одна дама, давно бывшая калекой, отдала костыли мужу, пошла домой и впоследствии больше не пользовалась искусственной опорой. Это «чудо» исцеления произошло без моего ведома, ибо я не знал, что в собрании есть хромая женщина. Я не присваиваю себе никакой доли в свершении этого чуда, кроме того, что скажу: перед завершением изложения философии исцеления меня побудили сказать: «Вы можете пользоваться своими ногами, если решитесь ими пользоваться, как бы долго они вам ни отказывали». Я не имел представления, что обращаюсь к кому-то в частности, и никто из слушателей не был изумлён больше меня, когда «чудо» свершилось. Моё объяснение его двояко: я твёрдо верю, что на эту страдавшую женщину действовало влияние, лежавшее за пределами моего сознания, и я также убеждён, что собственным актом самовнушения она сильно облегчила своё выздоровление. Этот случай полностью удостоверен и ныне напечатан в приложении к моему давнему основному труду «Духовная наука о здоровье и исцелении» под заголовком «Свидетельство миссис Лили Ботвелл».

Во время того удивительного лета 1886 года, которое в некоторых отношениях было самым поразительным за всю мою карьеру, я получил настойчивые приглашения посетить Австралию: из этой далёкой страны одна за другой приходили ко мне телеграммы. Девятью годами ранее, в самом начале моей публичной работы, мои невидимые наставники заверили меня, что после поездки по Америке меня ждёт великое дело у антиподов, и здесь я упомяну, что в 1885 году я дерзко объявил в одной лондонской газете о своём намерении ехать в Калифорнию в силу сообщения об этом, написанного моей рукой, хотя тогда у меня не было никаких земных видов продвинуться на запад дальше Нью-Йорка и Бостона. Моё разочарование было необычайно острым, когда выросли препятствия высотой с гору и не позволили мне покинуть Америку по окончании первого сезона в Калифорнии. Долг звал меня обратно в Бостон, и я неохотно повиновался, с тяжёлым сердцем и сомнением в душе, ибо начал подозревать, что мои невидимые руководители каким-то образом потерпели неудачу в своих планах относительно меня: они торжественно уверяли меня, что мне предстоит выполнить миссию в Австралазии, а теперь, когда путь, казалось, ясно открылся, дверь была безжалостно закрыта, и не по моей воле. На обратном пути через американский континент, когда я остановился прочесть лекцию в Сент-Луисе, ко мне с несомненной ясностью пришло послание: «Ты поедешь в Австралию и Новую Зеландию, но не сейчас! Планы зреют, но ещё не созрели; полностью доверяй своим вдохновителям: хотя и кажется, что есть задержка, в устроении дел не было никакой заминки». «Но когда же я поеду?» — нетерпеливо спросил я. «Сейчас мы не можем тебе этого сказать; ты счёл бы срок слишком долгим, если бы знал его заранее; но успокойся: ты поедешь и займёшь большое место, пока будешь там жить». С этим заверением мне пришлось смириться, ибо ничего больше о Южном полушарии я получить не мог, хотя относительно моей постоянной работы в Северном мне давали множество указаний. Десять лет я не видел Англии, и лишь благодаря совместному содействию леди Кейтнесс, герцогини де Помар, в Париже и особой экскурсии Всемирного женского христианского союза трезвости из Нью-Йорка в июне 1895 года я вновь посетил Европу после десяти лет непрерывной жизни в Америке. Эти десять лет были очень занятыми и богатыми событиями; мои необычные переживания в течение их пёстрого хода заполнили бы не один объёмистый том. Я исколесил Америку от Канады до Мексиканского залива и повсюду встречал тёплый приём и восторженную публику, хотя пусть никто не воображает, будто заметная общественная жизнь — это постоянный отдых на ложе из роз: роз хватает, но шипы часто растут с ними рядом. До того как я снова ступил на английскую землю после отъезда в 1885 году, я написал ряд книг, редактировал несколько периодических изданий, опубликовал в журналах многие сотни статей, а кроме того, написал в газеты тысячи писем и занимался музыкой.

Что впервые побудило меня обратить взор назад, к Европе, зимой 1894 года, — это психический, или телепатический, случай, который стоит повторить, хотя он уже был описан прежде. Я хорошо помню 8 декабря 1894 года. В тот день, между половиной третьего и тремя часами пополудни, я сидел за столом в Нью-Йорке и писал статью для периодического издания, которое требовало материал в кратчайший срок. Я строчил изо всех сил, писал «наперегонки со временем», как литературные поденщики называют этот процесс, когда меня внезапно остановило видение леди Кейтнесс, которую я не видел более девяти лет: она сидела за секретером в роскошно обставленном будуаре, самой заметной чертой которого была великолепная картина, занимавшая почти всю одну стену. Эта картина, которую я ясно видел в видении, изображала «Лестницу Иакова», и я помню, что меня особенно поразила необыкновенная красота лиц ангелов. Леди Кейтнесс была нарядно одета и писала мне; казалось, я вижу, как чернила стекают с её пера на бумагу, пока она сообщала мне о многих интересных событиях, связанных с возведением её герцогского дворца «Холируд», куда она недавно переехала из прекрасного старого дома в более старом квартале Парижа, где она радушно принимала меня и где я провёл несколько собраний в 1884–1885 годах. В письме, которое она тогда писала, содержалась просьба без промедления прислать статью для журнала, который она тогда редактировала, а также выражалась горячая надежда, что я найду возможность принять её предложение прочесть курс лекций в «Холируде» в наступающем июне. Почти тридцать минут это видение оставалось со мной, а потом, прежде чем письмо, казалось, было закончено, внезапно исчезло, и я вернулся к прерванной статье. На Рождество я поехал в Бостон и там, 24 декабря, среди других писем из Нью-Йорка получил то самое письмо леди Кейтнесс, помеченное «Париж, 8 декабря», которое я видел в своём чрезвычайно ярком видении. Из письма я узнал, что оно было написано между половиной восьмого и восемью часами вечера по парижскому времени, которое опережает нью-йоркское на пять часов, и потому совпадение по времени было настолько точным, насколько это вообще возможно.

Меня неоднократно просили описать разницу между телепатическими и духовными посланиями, и я откровенно признаюсь, что редко мог ясно их различить. Это замечание подводит к соображению, которое, на мой взгляд, весьма важно. Возьмём, например, много обсуждавшуюся теорию Томсона Джея Хадсона о двух умах и двух памятях. Хадсон утверждает, что субъективный ум — единственное вместилище телепатической способности, и в трёх своих известных книгах — «Закон психических феноменов», «Научное доказательство будущей жизни» и «Божественная родословная человека» — он усердно пытается доказать, что, хотя объективный ум с его памятью может погибнуть со смертью физического организма, субъективный ум с его памятью продолжает жить в жизни бессмертия. Если эта посылка верна, то вывод Хадсона, изложенный в его любопытной статье (февраль 1902 года) в «Эре», известном американском ежемесячнике, совершенно неоправдан; и с его стороны верх нелепости заявлять, что спиритуалисты «сражаются в последнем окопе», ибо недавние опыты на обширном поле психических открытий в избытке доказали достоверность именно такой телепатии, за которую разумно ручаются Хадсон и многие другие. Мой собственный опыт во множестве случаев полностью убедил меня, что в девяти из десяти обычных случаев, когда можно ясно продемонстрировать психическое общение между друзьями, почти невозможно точно отличить послание, полученное от корреспондента на земле, от послания того, кто перешёл на другую сторону бытия. Да и что такое эта «другая сторона», как не сторона, которой телепатия свойственна изначально? И можем ли мы быть уверены, что, действуя телепатически, мы не ведём себя точно так же, как продолжали бы вести себя, будучи внезапно лишены своих материальных оболочек? Если физическое тело — лишь оболочка или носитель пребывающей сущности, которая и есть истинная личность, то все эти увлекательные свидетельства передачи мыслей, или мысленного телеграфа и телефона, накапливающиеся повсюду, суть не что иное, как убедительные доказательства реальности нашей духовной природы здесь и сейчас, которая окажется непрерывной в загробном и грядущем. Поскольку свидетельства психического присутствия и духовного руководства сопровождали мои шаги с младенчества, я не могу выделить какой-либо особый период, когда я получил наибольшее число отчётливых доказательств сверхземного руководства, но они всегда были наиболее отчётливыми и многочисленными тогда, когда потребность в них была наибольшей.

Теперь я выберу почти наугад несколько особенно примечательных случаев предостережения, руководства и просто любопытного провидения, которые ярко стоят в моей памяти, когда мысли возвращаются к минувшим дням.

Однажды в Калифорнии, когда я ещё находился в Сан-Франциско, я договорился прочесть лекцию в одном театре Лос-Анджелеса, купил билет и забронировал место на пароходе, отходившем в четверг и прибывавшем в Сан-Педро, порт Лос-Анджелеса, к полудню следующей субботы. Стояла летняя погода, и каботажные пароходы почти неизменно приходили по расписанию. Будучи совершенно уверен, что окажусь в Лос-Анджелесе по меньшей мере за двадцать четыре часа до того, как мне нужно будет появиться в театре, я, купив билеты, не испытывал никакой тревоги насчёт исполнения своего обязательства, а потому очень удивился, когда, поднимаясь по Маркет-стрит, услышал рядом с собой отчётливый голос: «Смени билет; поезжай поездом: пароход не придёт до понедельника». Сначала я не обратил внимания на это странное предостережение и лишь недоумевал, откуда оно исходит; но когда его повторили дважды, я решил не рисковать, пренебрегая ценным советом, вернулся в контору, где оформил проезд, и сменил билеты с парохода на поезд, несмотря на решительное заявление кассира, что пароходы всегда приходят вовремя и что я могу рассчитывать успеть к своему выступлению, если останусь при первоначальном намерении.

Купив железнодорожный билет в согласии с настойчивой просьбой невидимого наставника, я мысленно спросил: «Что вызовет задержку?» — и получил ответ, клэрогаудиентно, с большой отчётливостью: «Поломка винта; опасности нет, но судну придётся вернуться для ремонта; оно благополучно прибудет в понедельник». По прибытии в Лос-Анджелес в субботу утром друзья упрекали меня в том, что я лишил себя приятного морского путешествия в то время года, когда в тех краях пароходы были намного предпочтительнее поездов; но я настаивал, что, поскольку на следующий день мне предстояло прочесть две лекции, мне совершенно необходимо приехать раньше парохода, который, как я был уверен, опоздает. Прошли и суббота, и воскресенье, а парохода всё не было. Я выступил перед двумя большими аудиториями, прежде чем судно наконец пришло в понедельник утром, рассказав историю о сломанном винте и возвращении в порт отправления для ремонта.

Другой случай, совсем иного рода, но не менее феноменальный, хотя и менее практически полезный, касался знакомства, которое я завёл в Лондоне в 1897 году во время цикла частных полуночных сеансов, на которых мне довелось присутствовать и где условия были исключительно хорошими. Чтобы удобно было нескольким профессионалам, входившим в круг, мы собирались дважды в неделю в полночь и продолжали сеансы до двух-трёх часов ночи. Главным средоточием нашего внимания был огромный кристалл, помещённый в центре большого библиотечного стола. Кристалл был размером с обычный шар для золотых рыбок, и в этот сверкающий предмет мы все тихо, но пристально вглядывались, чтобы усилить сосредоточенность мысли и зрения. Когда мы становились восприимчивы к психическому видению, мы позволяли глазам закрыться, если они сами того хотели, и описывали всё, что предстаёт перед нами. Среди множества выразительных случаев, связанных с тем кругом, я помню, как точно описал сцены, разыгрывавшиеся тогда в брайтонском доме, где жили родители и другие родственники молодого армейского офицера, чей полк вскоре был отправлен в Индию. Несколько месяцев спустя, когда этот джентльмен находился в Калькутте, а я в Нью-Йорке, я видел его так ясно, словно он был физически рядом со мной; а в день его рождения, когда друзья подарили ему красивую пару военных щёток для волос с ручками из слоновой кости, на которых его монограмма была богато выгравирована синим и золотым, я видел эти предметы так ясно, словно мы с ним действительно находились в одной комнате и рассматривали подарки ко дню рождения. Письмо, пришедшее от него несколько недель спустя, в точности описывало эти щётки и содержало слова: «Уверен, что в эту самую минуту вы получаете от меня телепатическую депешу».

Хотя мне есть что рассказать — хватило бы на многие тома, — и всё это иллюстрирует великий вопрос психического общения между друзьями, ещё живущими на земле, и теми, кто «перешёл за черту», а также множество описаний вполне убедительной телепатии между людьми, оба из которых были воплощёнными, я должен отложить рассказ о других поразительных случаях до будущих возможностей. Но теперь, когда я завершил почти тридцать лет служения обществу, я считаю своим священным долгом и высокой привилегией дать недвусмысленное свидетельство о неизменно благотворном действии, которое оказал на меня со всех точек зрения тот медиумизм, какой развился во мне. И умственно, и физически я бесконечно многим обязан именно тем дарам и тому опыту, которые, по ошибочному мнению, ослабляют ум и тело. Я не отрицаю, что существуют опасности и недостатки, но во всём моём разнообразном и долгом опыте, на трибуне и вне её, на протяжении более четверти века, я неизменно находил, что указания, данные мне невидимыми помощниками, были здравыми, возвышающими и правдивыми до буквы во всех подробностях; а телепатические случаи, на которые я едва ли более чем намекнул, всегда были интересны, никогда не причиняли вреда и неизменно проливали яркий свет на многие мистические загадки. В течение почти двух лет, проведённых мной к югу от экватора, я продолжал свой путь неутомимо и неустанно в самом разном климате и в самой разной обстановке. Я глубоко благодарен друзьям, видимым и невидимым, за множество знаков их заботы и доброты, которые озаряли все мои странствия и сделали возможным исполнение обширной миссии, приведшей меня в Южное полушарие. С Аделаидой, Мельбурном, Сиднеем, Брисбеном, Ньюкаслом и многими меньшими местами в великой Австралии я всегда буду чувствовать себя связанным как с центрами работы, которая, как я знаю, уже принесла добрые плоды многими путями. Окленд, Веллингтон и Крайстчерч в живописной Новой Зеландии навсегда останутся столь же священными в моей памяти. Во всех моих антиподных скитаниях я находил свои психические способности столь же ясными и столь же очевидными, как и в других странах, где Южный Крест — невидимое созвездие. Теперь я уверен, что мои дни странствий ещё не кончены, что мне ещё предстоит пересекать океаны и объезжать материки, прежде чем я смогу с честью уйти от активной службы, если такой уход вообще мне суждён. Опасности спиритуализма, по моему суждению, сильно преувеличены, тогда как его благословения нередко преуменьшаются; ибо хотя с 1890 года я состою членом Теософского общества, а моё знакомство и связь с движением Ментальной науки — дело общеизвестное, я желаю публично, решительно и бесповоротно засвидетельствовать неопровержимую истину общения с духами. К своеобразным теориям, которые отстаивают некоторые спиритуалисты, я не питаю сочувствия; и смею сказать, что есть духи-проказники, как и ненадёжные люди по эту сторону мистической границы; но хотя я должен оставаться тем «вольным стрелком», каким был всегда, и работать там, куда меня призовут, а потому не могу выступать как исключительно спиритуалист, в широком смысле я столь же убеждённый сторонник спиритуализма, как любой из его самых пылких представителей. Я ничем не обязан кружкам развития и сравнительно немногим — спиритуалистической литературе или феноменальному медиумизму объективного типа; поэтому моя уверенность в основном утверждении спиритуализма никогда не может быть ослаблена какой бы то ни было полемикой вокруг сомнительных феноменов. Я видел и несомненно подлинное, и двусмысленное, и мошенническое, и, видев так много, готов бесповоротно засвидетельствовать следующее: спиритуализм основан на истине, и сколько бы ракушек ни пришлось счищать с тех учреждений, что посвящены его особой защите, двадцатому веку суждено увидеть духовное откровение, к которому все чудеса девятнадцатого, как ни были они грандиозны, лишь проложили дорогу.